Сначала был свет. Ярче солнца, ближе солнца, и он шёл с неба. Потом пришла вода, а за водой приползло что-то без цвета и запаха, и от него у людей начали выпадать волосы. Цикада просидела на ветке шестьдесят шесть лет, чтобы всё это увидеть своими фасеточными глазами. Шестьдесят шесть лет стрекотания, линек, пустых шкурок на коре. Она пережила три лета, которые для любого другого насекомого стали бы последними, и запомнила каждое.

Дальше начинается странное. Она берёт числа и складывает их, как будто это не даты, а чей-то приговор: шестьдесят шесть, три, одиннадцать, четыре. Три реактора, четыре. Бомбы у людей носили детские имена, ласковые, домашние, и от этого становится хуже. Цикада не кричит, не проклинает. Она просто сидит и говорит. Голос ровный, будто она уже смирилась, но всё равно продолжает считать, потому что если перестать считать, то всё повторится.

Конфликт не в том, что кто-то злой. Конфликт в том, что люди умеют забывать быстрее, чем насекомое успевает состариться. Она видела две катастрофы, а между ними люди успели построить города заново и снова поставить реакторы. И вот она спрашивает, не обвиняя, а как спрашивают у друга, который явно врёт. Почему те, кто выжил однажды, так спокойно позволили случиться этому снова?

А что если цикада доживёт до следующего лета и ей снова придётся считать?