Тридцать тысяч ли до Чанъаня

Гао Ши проиграл сражение, и это перевернуло всё. Тибетцы уже на юго-западе, до Чанъаня рукой подать, а сам военачальник застрял в осаждённой крепости. Стены дрожат от ударов, гарнизон тает, и надежды почти нет. И тогда старик начинает говорить. Не о тактике и не о подкреплении, а о Ли Бае, поэте, пьянице и своём давнем знакомце.

Слушатель у него странный: евнух, приставленный следить за армией. Человек, который привык доносить и выжидать. Он кивает, поддакивает, а сам ждёт удобного момента. Но история затягивает. Ли Бай пишет стихи, лезет в дела, от которых ему давно надо держаться подальше, и постоянно исчезает. Гао Ши делает карьеру, теряет близких, совершает поступки, за которые потом расплачивается всю жизнь. Двое друзей, два пути, которые то сходятся, то расходятся на годы.

А под этим, вторым слоем, идёт совсем другая игра. Старик вспоминает не от скуки и не для того, чтобы скоротать осаду. Слишком уж аккуратно он подбирает слова, слишком многое в его рассказе упирается в одну точку. Верность другу или верность империи? Что важнее, когда город на грани гибели, а память о человеке можно использовать как оружие? И зачем ему понадобилось выкладывать всё именно этому евнуху, именно сейчас?