Моккэ

Переезд в деревню к деду с бабушкой выглядел как побег. Сидзуру устала от духов, которые липли к её младшей сестре, стоило той задремать в автобусе или засмотреться на облака. Мидзуки ведь их не видит. Просто вырубается в самый неподходящий момент, а потом вытворяет такое, что хоть святых выноси. Думали, в глуши будет проще. Ага, конечно.

Деревенские духи оказались не городскими неврастениками, а основательными ребятами с устоями. У каждого свой участок, свои ритуалы, свои обиды. Сидзуру лезет напролом, размахивает кулаками и кричит, а местные от такого обращения только сильнее злятся. Мидзуки тем временем уже спит на пороге чужого дома, и из её рта чужой голос просит вернуть какую-то косточку. Сестра хватает её в охапку и тащит домой, а ночью сидит у окна и гадает, кто из них двоих на самом деле влип.

Смешное тут рядом с жутким, и порой не разберёшь, где кончается одно и начинается другое. Сёстры ссорятся, мирятся, варят рис, бегают по лесу. А потом Мидзуки замирает посреди дороги и говорит не своим голосом. Что, если однажды она не очнётся? И кто тогда будет виноват: духи, деревня или сама Сидзуру?